01:28 

Terkada
Нас море разделить не сможет // ни шёпот волн, ни грохот льдин // Одна судьба, и ясень тоже // один.
Название: Чужаки
Размер: мини, 3114 слов
Пейринг/Персонажи: Олаф Кальдмеер, Ротгер Вальдес, кэцхен
Категория: джен, юст
Жанр: ангст, романс
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Вальдес и Кальдмеер ждут, когда от Ноймаринена придёт приказ обменять пленных. Но ждут этого совершенно по-разному. POV кэцхен. Частичный ретеллинг.
Предупреждение: В каноне у кэцхен нет имён, поэтому использованы только местоимения. Там, где это может вызвать путаницу, даётся курсив.
Примечание: Написано на заявку фикатона Летнего Излома: Вальдмеер в период первого плена. Не стеб, не юмор. Джен или слэш - все равно.

Не всё ли равно, с кем танцевать, думают они теперь, по кому плакать? Не каждый смертный заслужил, чтобы с ним танцевали, но этот, чужой, заслужил не меньше своих!

С тех пор, как они увидели и узнали своего первого смертного, Ротгера, прошло уже четырежды по четыре года - но они пробежали, как песок в корабельных часах… Был нудный, серый, невзрачный день, без танца, без музыки, без всякой радости, и на своё счастье они спустились с горы, чтобы вблизи посмотреть на море, никем не замеченные. Но Ротгер как будто нарочно дожидался на том самом, излюбленном ими месте, и видел их так же ясно и хорошо, как видна вершина Хексберг в солнечный день.
- Пойдёмте, девочки! - весело и громко, как будто старым знакомым, крикнул он издалека. Они вскинули на него глаза, замерли сразу от радости и от звона музыки, и с тех пор всегда были с ним в море, в таком дурмане, что не делали разницы между теми, кто рисковал выходить против них. Дни были разные, и часто солнце надолго скрывалось в облаках, но музыка, музыка звенела непрерывно, где бы они не встретили вечер. Ротгер, в серебрившейся от дождя куртке, всегда был внизу, у них на виду, а они то сидели наверху, на мачтах, то налетали со всех сторон, натягивая паруса, высматривая, куда ударить - чтобы чужаки успели понять, как красиво и страшно они умирают… И всё, что потом оставалось в памяти, - замирание сердца, когда они срывались вниз, и ещё предсмертный ужас в сердцах тех, других, когда против их кораблей оборачивался сам ветер. Им и самим было страшно, тревожно и сладко - потому что, попробовав хоть один раз, уже никто и никогда не отказывался от музыки…

И снова что-то страшное и неотвратимое прогремело у них за спиной, как пушечное ядро - но это всего лишь хлопнула дверь, которую кто-то не смог удержать. Весь дом, казалось, ходил, скрипел, звучал чужими голосами, когда в большую тёмную дверь вносили кого-то - раненого, бесчувственного и чужого этому дому, совсем чужого! Но Ротгер, проснувшись наутро и отыскивая рубашку, сказал им, что это, по меньшей мере, любопытно, а к гостям он уже привык, и давно… Он наконец оделся и сошёл вниз по лестнице, на ходу приглаживая волосы и недовольно смотря на улицу, и погода снова была нудной и серой, как в тот день, когда они встретили друг друга. Вчерашний шторм давно ушёл на север - зачем, думали они, в нём было столько музыки!
И чужой человек - в их собственном доме! - сразу показался им неприятным и лишним. Он не желал лежать и всё время искал опоры, пытаясь выпрямить спину - хотя, будь их воля, он уже вчера лежал бы на дне моря… Им мешали его глаза, слишком серые, слишком бесстрастные - глаза, которые ещё вчера должны были закрыться навсегда! И Ротгер, их Ротгер, смотрелся ещё моложе в своей наброшенной по дороге куртке, с взъерошенными волосами - чего этот чужак никогда бы в жизни себе не позволил!
- И пусть кто-нибудь скажет, что судьба не кошка! - начал Ротгер, едва успев поздороваться. Но чужак не желал поддержать беседу, хотя ему удалось и сесть, и выпрямиться. Я видел алые флаги, отрезал он твёрдо, и я знаю, что они значат. И тогда Ротгер, помрачнев, отошёл от стены, сел ближе, чтобы не возвышаться над чужаком и видеть его глаза, и сказал серьёзно, что хотел бы встретиться при другом случае. Что он пришлёт списки погибших - и что он сожалеет. Чужак что-то спросил - они не расслышали - но Ротгер поджал губы и ответил, что гости в его доме всегда пользуются уважением, и он не ждёт другой благодарности, кроме вечерних бесед…
И видя, как Ротгер говорит всё это чужому, непонятному им человеку, видя, как начинает смотреть на него этот человек, так мало говоривший, они то и дело переводили взгляд на расколотый, раненый, полуразбитый ясень, страшный и тёмно-красный на закате, поражённый в самую сердцевину. Пусть чужак молит своего Создателя, чтобы его корабли избежали той же участи! Пусть сожалеет о том самом дне, когда рискнул привести свои корабли в Хексберг! Ты сошёл с ума, если забыл об этом, Ротгер, но мы помним, думали они, и ты тоже вспомнишь!

Но он не помнил, совсем не хотел помнить… И гостю сразу же отвели лучшую комнату, просторную, светлую, с большими окнами, и сквозь них так хорошо было смотреть на море - где он и должен был остаться! К нему пригласили лекаря, старого, неторопливого, но лучшего, какой только нашёлся в округе, и каждый раз, когда он, закончив дела, медленно выходил в гостиную, Ротгер ждал его, хмуро посматривая на дверь, выслушивал и что-то недовольно говорил, прежде чем попрощаться. И лекарь, покидая дом, незаметно улыбался, делая вид, что совсем ничего не понимает, а однажды вдруг сказался больным, простуженным, хотя никогда не бывал на улице без подбитого мехом плаща. Тогда Ротгер, странно и мечтательно улыбаясь, прошёл из гостиной в ту самую комнату и предупредил, вежливо и лишь чуть-чуть насмешливо, что сегодня он сам посмотрит рану, и никому больше в городе это доверить невозможно. А тот, другой, казавшийся таким холодным, не оборвал его строго, как он это умел, а мягко согласился и следил потом своими спокойными серыми глазами за тем, как Ротгер, подвернув рукава, осторожно касался повязки на его плече, и заметил только, что теперь его руки ещё долго будут пахнуть травами... И стоило гостю только упомянуть о том, что он чувствует себя лучше и хотел бы выходить из комнаты, как Ротгер, подозвав слуг, подробно объяснил им, как накрывать на стол, какое подавать вино, а они, бергеры до мозга костей, не могли удержаться от ласковой усмешки, когда их хозяин ушёл расспрашивать, какую «Кровь» больше любит его гость - «Тёмную» или «Дурную».
Кровь, думали они, кровь, ты должен бы о ней помнить, Ротгер!
Но Ротгер, часами не вылезавший из порта, с каждым днём всё раньше появлялся в гостиной, а чужой человек, в котором совсем не было музыки, человек, то читавший свою ненужную книгу, то стоявший перед окном, заложив руки за спину, высокий и прямой, как корабельная мачта, теперь всё раньше выходил из своей комнаты и посматривал на дверь, как будто был совершенно уверен, в какой час и минуту она распахнётся. И Ротгер, отряхиваясь от снега на пороге, часто смотрел на своего гостя с какой-то непонятной усмешкой, прежде чем на ходу подхватить со стола бутылку и быстро завести разговор о каких-то глупостях - только чтобы не говорить с ним о море, как бы близко оно не подступало к дому… А они вовсе не могли понять, как выходил в море этот строгий холодный человек - до той поры, пока в его глазах не начинала понемногу блестеть жизнь - и тогда тихо смеялись между собой, говоря, что Ротгер для него лучше любого лекарства. А Ротгер совсем не пил вина, как будто не мог оторваться от своих мыслей, и они пробивались то во взгляде, то в улыбке, как будто против его воли, и мрачнел лишь тогда, когда его гость начинал смотреть куда-то мимо него. И все они знали - он смотрит на море, туда, где он должен был остаться!
И они начинали смотреть вместе с ним, и погружались в сон, сладкий и глубокий, как будто море шумело над ними и никак не желало отпускать. И тем резче было их пробуждение, когда там, в гостиной, за закрытой дверью, так же резко и неприятно зазвучали голоса, всё отчаяннее перебивавшие друг друга… И один говорил о том, что будет большая война, что у него не может быть других обязательств и что оставаться ему невозможно, а другой - о том, что нельзя возвращаться, что его не желают слушать, а ему совсем не безразлично… Но что именно, они понять не успели, потому что второй голос сорвался и замолк, и послышались лёгкие, беспокойные шаги, направлявшиеся в их сторону. И Ротгер, который всегда так любил бродить с ними вдоль моря и разговаривать, такой знакомый и такой чужой, быстро закрыл дверь и сказал в сторону:
- И меня, девочки, называют бешеным! Что мне делать, если он потерял разум? Легче проложить курс до Бирюзовых земель, чем убедить… - и он оборвал себя. - Если бы он ехал на войну, но в Эйнрехт? Он не сможет оправдаться. Я всегда это вижу. У него на лице написана смерть, а я должен смотреть… А, к кошкам всё это!
И он снова замолк. Они не хотели понимать, они хотели, чтобы чужаки убирались к себе - если уж их не смело картечью, если они не остались с рыбами! Но Ротгер повернулся, щуря тёмные глаза, и посмотрел так зло и неприязненно, что они вдруг подумали со страшной ясностью: может, есть в чужаках что-то им неизвестное… И он снова улыбнулся, даже чересчур нежно, и положил ладонь на ручку двери, не открывая её.
- И они говорят мне, - продолжил он, - что не должен губить карьеру вице-адмирал Талига… И что нужно только передать его Ноймаринену, а остальное уже не моё дело. Моё! Девочки, все пушки в тот день не дали ему погибнуть. И чтобы один приказ всё перечеркнул? Я не могу. Я не для того его лечил…
И Ротгер мягко отстранил их, одёрнул рубашку, пригладил волосы и спокойно открыл дверь, но они не обиделись: слишком ему хотелось вернуться и слишком много в нём было музыки. И стоя у двери, слушая, как он что-то говорит о том, что южане слишком вспыльчивы, они думали, что Ротгер всё поймёт, что он отпустит чужака, только позже, позже!

Но он не отпускал! «Идёмте, девочки!» - говорил он, не оглядываясь, когда выходил из порта, и долго ходил из лавки в лавку, так, что на него начинали странно посматривать и чужие слуги, и сами торговцы. И каждый раз им хотелось сказать, что чужак не возьмёт никаких подарков, что Ротгер напрасно тратит время, но Ротгер и так ничего не покупал. Он выходил из лавки, заложив руки за спину - совсем как тот, другой! - и смотрел на горожан, которые прохаживались парами, рука об руку, или несли покупки к себе домой. И они хотели предложить, чтобы Ротгер сходил со своим чужаком к морю - и вовремя успели замолчать… Они знали, что вчера Ротгер был с ним на кладбище - где лежали те, кому стоило остаться на дне! - и терпеливо ждал поодаль, пока тот, другой, долго смотрел на надгробия, такой стойкий, величественный и в чём-то страшный. Потом, когда они оба, не сговариваясь, вернулись на дорогу, что вела к их дому, они, почти не скрываясь, поспешили следом, чувствуя, что Ротгер всё-таки счастлив - и потому, что до конца Зимних Скал ещё так много осталось времени, и ещё потому, что его чужак не лежит там же, под тёмным надгробием.

Но месяц Зимних Ветров настал великолепный! По утрам небо заливала синева, и фехтовать было так чудесно, что даже солнце, бьющее по глазам, не могло никому помешать. Крыши и шпили блестели от света, а они постарались, чтобы ветер крутил флюгер, и Ротгер, каждый раз ускользая от атаки, бросал на них смеющийся и понимающий взгляд. Но ещё чаще он смотрел на своего чужака, который поставил на него десять талов, и когда шпага противника скользила особенно близко, было видно, что не за деньги его чужак волновался... И кто-то говорил, опираясь на перила галереи, что Вальдес не станет ждать, даже если атаковать невозможно, и что молодёжи, стоявшей там же, на галерее, определённо стоило бы у него поучиться. Но даже молодёжь знала, что это не обычный поединок, потому что накануне в доме Альмейды некто посмел сказать, что некое гостеприимство переходит всякие границы и заставляет сомневаться... Только никто не успел этого узнать, потому что Ротгер, развернувшись, быстро проговорил, что последний, кто решился в нём сомневаться, был обглодан крабами на дне того же залива!
И противник, что бы он о себе ни думал, не успел ни уйти в сторону, ни извернуться, когда Ротгер змеёй рванулся ему под руку, как будто стремясь наказать раз и навсегда. Потом, небрежно пожав ему ладонь и взглядом давая понять, что ничего не забыл, он дождался, когда галерея опустеет, и долго обтирал снегом разгорячённое лицо. Но они, увидев, что чужак не уходит, легко толкнули Ротгера под руку, шепча, что разыскали на дне то, о чём он просил, и сейчас самое время... И он, усмехнувшись, взбежал на галерею, на ходу одёргивая рубашку, и быстро заговорил о том, что у дриксенской школы должны быть - он уверен! - свои преимущества, и он хочет сделать подарок… И они, видя, с какой радостью Ротгер постукивает по деревянным перилам, представив себе, как в эту минуту должны блестеть его чёрные колдовские глаза, подумали, что никогда бы ему не отказали. Что сами дарили бы ему подарки.
Но чужак умел вежливо принимать то, что ему дают. И умел вежливо отказывать.
В ту ночь Ротгер раньше вернулся из гостиной, и им показалось, что он не кончил беседы. Он сел на кровать, растрепал волосы и, мрачно смотря в темноту моря за окном, сказал:
- Зачем людям сакотта? Как будто без неё нельзя погубить свою душу... Как Олаф громко молчит, девочки! И какая злая зима в этом году!
Он ещё долго лежал без сна, и они, сидя у изголовья, чувствовали, как Ротгер с тревогой слушает волны и всё больше и больше боится их шума. Ротгер, думали они, ты родился на побережье, и ты никогда ничего не боялся! И, положив руки ему на голову, они хотели его успокоить - но видели одно лишь только море. Корабль в полном штиле. И ещё петлю.

Но напрасно они боялись ночи! Самая страшная, самая неотвратимая весть пришла в их дом под утро. Ворвавшись в гостиную, разбросав по ковру весёлые и злые снежные искры, они вдруг замерли, услышав страшную тишину в комнате того, другого. Они вбежали на порог - и в глаза им бросился силуэт чужака на фоне окна, всё такой же высокий и прямой, как мачта, и гордый, как будто стоял он на адмиральском мостике. И его руки. Чужак больше не сжимал их за спиной, и все знали, какие бумаги он держит.
Они подошли к Ротгеру, ничего так не желая, как того, чтобы он перестал хмуриться и некрасиво морщить лицо. Но он будто нарочно отвернулся от окна и упрямо смотрел куда-то в угол - как будто не собирался покидать эту комнату, что бы ему за это не предложили. И они снова подумали о том, чего раньше не могли даже представить: одна правда в том, что от чужаков все беды, и им место на дне, но в чём же тогда вторая? И услышали, как Ротгер, положив руку на плечо того, другого, сказал с яростным бессилием:
- Я хочу, чтобы вы были живы.
Над их головами они видели море сквозь распахнутые створки окна. И слышали музыку.

Они не вышли в гостиную в тот вечер: в комнате хватало вина и света, а недостаток места никому не мешал. Напротив, казалось, был только на руку. Чужак сидел на своей кровати, всё такой же гордый, прямой и уверенный, но уже немного захмелевший - не настолько, правда, чтобы его ненужная книга назвала это грехом... В движениях Ротгера, быстро скользнувшего в кресло, в том, как он держал голову, смотря на своего гостя, было что-то настороженное и хищное. Что-то от нетерпеливой породистой гончей.
Какое-то время они молчали, уделяя всё внимание вину, пока не сделалось слишком тихо и слишком жарко - для дома, чьи окна выходят на море! Они слышали, как кровь билась у Ротгера в висках, как будто он первый раз в жизни выпил вина, а у чужака, к их удивлению и даже радости, всё больше пылали щёки. Напрасно он так любил свою ненужную книгу, думали они, он все равно поддался - потому что Создатель властен только днём, а ночью грешники берут своё...
Они пригасили огонь в камине, чтобы он своим треском не нарушал тишины. Ротгер молчал, постукивая пальцами по столу. Смотрел своему гостю прямо в глаза. И ждал.
- Вы пленили меня, - тихо сказал чужак. - Я не могу просить вас уйти…
- Я никогда бы не воспользовался… - У Ротгера вспыхнули щёки. - Вы не в плену, а в гостях, я говорил вам, Олаф. Я никогда не стал бы вас принуждать. Если б море свело нас при другом случае…
- Вам не нужно никакого принуждения, Ротгер.
Ротгер поднялся на ноги, мягко скользнул вперёд, присел на кровать рядом с тем, другим. Так близко, что касался его колена. Чужак не отстранился, но и не придвинулся ближе. Он, как и Ротгер, смотрел на море.
- Вы не понимаете, Олаф, - сказал тот шёпотом. - Вы погибнете в море, я это видел…
- Знаю, - сказал он. - Я вижу всё то же, что и вы. Но это ничего не изменит.
Ротгер смотрел на него, теребя ткань покрывала, потом обнял двумя руками, прижимаясь осторожно, чтобы не трогать рану, и сдерживая желание сжать ещё сильнее. Гладил спину и плечи, которые ещё недавно казались напряжёнными, а теперь были такими надёжными. Не касался только шрама на щеке - хотя сильно хотел и этого. Но ещё больше хотел, чтобы его гость не вспоминал. Старался, чтобы тот хотя бы на один вечер перестал слышать море и думать о нём.
По крайней мере, он старался до последнего.
Чужак улыбнулся. Блестящими серыми глазами, которые ещё недавно казались холодными, а теперь были такими ласковыми. Положил ладонь на плечо Ротгера, мягко останавливая и отстраняя его. Тот медленно поднял на него глаза, протянул и тут же отдёрнул руку. Поднялся на ноги и вышел из комнаты. Ничего не говоря и не спрашивая. Немедленно.

Чего бы они не отдали - только за то, чтобы не видеть никого из них в то утро! И все равно их повлекло туда, к их дому, где в гостиной, на своём привычном месте, сидел Ротгер, не отрывавший взгляда от комнаты и даже не повернувший к ним головы. Они обошли его кругом, присели рядом, пытаясь заглянуть ему в глаза, трогали его за руки, но он резко поднялся, почти оттолкнув их, прошёл мимо и, быстро подойдя к дверям, бодрым, но таким чужим голосом спросил, скоро ли адмирал будет готов…
Когда они оба вышли в гостиную, громко говоря о том, каких приведут лошадей, они застыли, приникнув к стене, чувствуя, как море тяжело шумит вокруг и не желает никого выпускать. Не прошло и четырёх минут, как Ротгер вернулся, они бросились к нему - и замерли, боясь подойти, не находя ничего знакомого ни в его лице, ни в сдержанных медленных движениях.
- Оставьте меня, девочки, - сказал он тихо, и в его голосе не было никакой музыки.
И он ушёл всё в ту же комнату, не оборачиваясь, не снимая ни плаща, ни шляпы, и когда кто-то из слуг спросил, не убрать ли бокалы, он что-то ответил так холодно и отрывисто, что к нему никто больше не решился обратиться. Они видели, как он, уже сбросив сапоги, устроился в глубоком кресле, как долго смотрел на пустые бокалы, прежде чем налить себе снова, и с какой тяжестью, будто заставляя себя, наконец посмотрел на море. И кто рискнёт сказать, подумали они, кто ему чужой, а кто - напротив, будь он хоть за тысячу хорн отсюда? И если правда в том, что чужаки должны лежать на дне, кто бы они ни были, то зачем в них музыка?
Стараясь не шуметь, они выскользнули за дверь, переглянулись, кивнули и встали на пороге. И до самой ночи никто не заходил в тихую и страшную пустоту его комнаты.

@темы: фикатон Летнего Излома

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Terkada

главная