Terkada
Нас море разделить не сможет // ни шёпот волн, ни грохот льдин // Одна судьба, и ясень тоже // один.
Название: Зимний Излом
Размер: миди, 6387 слов
Пейринг/Персонажи: Ротгер Вальдес, Олаф Кальдмеер, Вернер Бермессер, Руперт Фельсенбург, Адольф Шнееталь, кэцхен
Категория: джен
Жанр: драма
Рейтинг: PG-13
Краткое содержание: Альмейда не пришёл (с) Ретеллинг сюжетной линии из "Башни Ласточки" Сапковского.
Примечание: Написано на заявку OЭ-феста: Любой таймлайн и сеттинг. Вальдес и Кальдмеер встречаются, ничего не зная о роде занятий друг друга (род занятий тоже любой), или упорно его скрывают. В итоге правда выплывает наружу. Романтическая линия необязательна, хотя и приветствуется, но конфликт и взаимную заинтересованность точно хотелось бы.

1
Каждому известно: год в Кэртиане, как и жизнь, движется по кругу. На ободе этого круга испокон веков отмечены четыре необычные точки, когда жизнь меняет свой бег, точки, известные людям как Весенний, Летний, Осенний и Зимний Изломы. С тех пор, как точки эти были отмечены, жизнь в Кэртиане поменялась не единожды, но никто не посмел отринуть извечный круг и четыре точки на его ободе. Сохранившись и спустя столетия, эти точки стали у людей важными датами, выделявшимися среди других дат так же явно, как одинокий корабль выделяется на водной глади.
Ибо даты эти - необычные.
Из века в век в эти дни и ночи в Кэртиане происходят вещи удивительные и необъяснимые. Никого не удивишь чудесными, загадочными и даже пугающими явлениями, случившимися в это время. Никого не удивишь тем, что в такие дни и ночи рождаются люди загадочные и даже пугающие. К таким загадкам, к таким необычным явлениям в Кэртиане привыкли уже давно, такие рассказы никого не удивляют. Однако в тот год все было совершенно иначе.
В тот год люди, как и обычно, готовились отметить Зимний Излом торжественной трапезой, приличными винами и достойными случая увеселениями. Так велел обычай, и обычай этот готовились почтить со всем уважением. Но ужасные, пугающие и кошмарные видения начались задолго до Зимнего Излома. Хронисты Кэртианы, люди почтенные, ни разу не разошлись во мнениях: ровно в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое Осенних Молний, не дожидаясь Зимнего Излома, сама погода, казалось, обратилась против Кэртианы, и явились видения поистине чудовищные.
К ночи разразился страшнейший шторм, подул убийственный ветер, в котором сквозь шум ломавшихся деревьев слышались стоны, пробиравшие до глубины души, отчаянные крики и женский плач. Мчащиеся по небу тучи и бушевавшие на море волны принимали самые безумные формы, среди которых случайные свидетели не раз видели хвостатых и крылатых женщин, равно как и других тварей, куда менее привлекательных. Шторм этот, не подпитываемый, казалось, ничем, не утихал до самого утра, а в наступившей тишине, ещё более страшной, явилось солнце, никак не желавшее вставать. Оно, как говорили заслуживавшие доверия люди, плясало и волновалось так, словно бы всему миру предстояло погибнуть ещё до наступления полудня. Многие люди, заслуживавшие доверия, уверяли, что так тому и быть.
В Кэртиане сохранилось великое множество объяснений для чудовищных ночных видений, и люди сведущие не преминули найти объяснение и тому, почему видения эти явились не в своё время. Однако невероятно мало было людей подлинно сведущих, которые сумели бы это явление связать с его истинными причинами. Чудовищный шторм, потрясший побережье Устричного моря, северяне, упорно верившие в приметы, сочли угрозой, предвещавшей кару и возмездие Западному флоту Дриксен, который располагал при нападении трёхкратным преимуществом. Напротив, люди, далёкие от моря, связывали безумство стихий с надругательством над могилой Франциска и Октавии. Сходились они лишь в том, что действия эти повлекут кару ещё более суровую. Третьи - совсем уж сведущие в подобных материях - видели в шторме знамение того, что в этот момент умирает кто-то, в чьих жилах течет кровь эориев Волн или Ветра. Люди вовсе ни в чём не сведущие видели в чудовищных явлениях предвестие того, что несправедливость, бесчестие и злодеяния превысили отведённую им меру, что именно они, а не нарушение магических правил погубят землю и низвергнут её в море. К мнению людей несведущих, само собой, никто не прислушивался.
Над миром раскинулась ужасная ночь, ночь невероятных видений и ужасных пробуждений. Видения и пробуждения не обошли стороной многих сведущих людей от севера и до самого дальнего юга. Проснулись - более или менее резко, с тяжёлым сердцем или с чистой совестью - Рамон Альмейда на Марикьяре, Валентин Придд на пути в Старую Придду, Робер Эпине в Ракане, бывшей Олларии, Арлетта Савиньяк в одном из своих замков. И многие, многие другие. Однако мало было тех, кого ночь с пятнадцатого на шестнадцатое Осенних Молний затронула прямо, самым пугающим и болезненным образом. Кому принесла не только зловещие знамения, но и самые непосредственные, самые ощутимые злоключения и неприятности. Так уж сложилось, что четверо из них провели эту полную знамений ночь под одной крышей. В монастыре святого Фолкора, что к югу от Метхенберга.

2
- Они плачут, - прошептал Руперт, послушник монастыря святого Фолкора, невидящими глазами уставившись во тьму, плотно окружившую монастырь. - Плачут, как будто умирают сами… Кричат о смерти… Кто-то умирает…
- Успокойся, Руперт. - Олаф повернулся к нему, положил руку на плечо. - Это суеверия, приметы, не стоящие беспокойства. Отголоски шторма, пришедшего с юга. Совершенно обычные природные явления…
- Кто-то умирает…
- Никто не умирает. - Олаф сжал руку. - Никто, Руперт. Совершенно обычная ночь.
Руперт глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки, поднял глаза на настоятеля.
- Это не страх, - твёрдо проговорил он, не отводя взгляда. - Я не верю ни в приметы, ни в суеверия. Но я видел сон…
- Я тоже, - ответил Олаф гораздо тише. - Мы видели один и тот же сон. Ты, я и отец Адольф. Но говори об этом чуть тише.
- Столько крови… И столько воды…
- Я прошу тебя - говори тише.
Подошёл отец Адольф. Лицо у него было утомленное и даже истощённое. На немой вопрос Олафа он ответил, молча кивнув головой. Заметив, что Руперт собирается что-то сказать, кивнул и ему тоже.
- Мне жаль, но я не видел самого места. Но если дело обстоит так, как я видел… - теперь Олаф кивнул ему, - если дело обстоит именно так, то до утра он не доживёт. Более того, я должен сказать, что и следующего дня он может не пережить. В самом благоприятном случае, если заражение не пойдёт дальше…
Олаф кивнул ему, и он замолчал.
- Руперт, - сказал Олаф, - видел больше нас. Воистину, у молодости зрение чище и яснее нашего. С помощью Создателя мы исполним свой долг. Захватите что-нибудь тёплое, эта ночь на редкость холодна.
На юге Дриксен, в монастыре святого Фолкора, отворились двери, несмотря на редкостно холодную ночь. Остальные его обитатели спали беспокойно, неровно, но ни одно видение не заставило их проснуться.

3
«Слишком холодно», - думал про себя Адольф, поспешно следуя за Рупертом. - «Слишком холодно даже для Осенних Молний. Воистину, люди прогневали Создателя, превысили меру своих злодеяний».
Руперт остановился, сжал виски, сосредоточился, снова пошёл вперёд, пересекая монастырский сад по длинной широкой дуге.
«В старых книгах», - против воли вспоминал Адольф, слыша за спиной шаги настоятеля, - «говорилось, что к концу Круга наступят ужасные холода. А за ними - так говорилось в этих книгах - придёт великий холод, предвестник конца мира. Мы отринули эти предсказания, объявили их еретическими. Кто знает, не сделали ли мы страшную ошибку».
Над их головами - или Адольфу это только послышалось - вновь зашелестели крылья. Он предпочёл не обращать внимания на птиц. Суеверным он не был, а птицы вокруг монастыря всегда гнездились в большом количестве. Впрочем, их было слишком уж много для месяца Осенних Молний, когда этим птицам, большей их части, следовало бы давно отправиться на юг… но в это время, время штормов и ураганов, случались вещи ещё менее объяснимые. Он уже почти догнал Руперта, когда услышал стоны и ругательства. Шелест крыльев сразу же смолк, как будто его и не было.
Ворота монастыря были плотно закрыты, войти в них снаружи было невозможно. И всё же стоны и ругательства - всё более отчётливые - слышались именно по эту сторону.
Они втроём приблизились к воротам, медленно, поначалу сохраняя осторожность. Но в осторожности, как скоро выяснилось, нужды не было, потому что больше никаких признаков жизни раненый не подавал. Он полулежал, прислонившись к каменному столбу, и если бы не безлюдье и тьма, можно было бы сказать с уверенностью, что его туда положили. Одна его рука была прижата к решётке, другая лежала так, как будто он что-то искал на земле перед тем, как потерять сознание.
Олаф опустился на колени, осторожно повернул раненого к себе. Быстро проговорил про себя молитву, потому что рана была в ужасном состоянии, была именно такой, какой они её видели. Осторожно отвёл от щеки раненого мокрые, пропитанные солёной водой волосы.
- Это южанин, - сказал Олаф, поднимаясь с колен. - С Марикьяры.

4
Если бы в ту ночь кто-нибудь сумел проникнуть сквозь стены монастыря, то увидел бы под его сводами трёх человек, склонившихся над четвёртым, лежавшим в мёртвой неподвижности. Увидел бы, что эти трое, несмотря на разницу в возрасте, гораздо больше схожи между собой, чем с этим четвёртым. Увидел бы и то, что им это не помешало. Он заметил бы, как они зажигают свечи, как быстро что-то раскладывают на столе. Как тихо переговариваются, не отходя от четвёртого, лежавшего в мёртвой неподвижности. Но этого не случилось. Никто этого не увидел. Монастырь святого Фолкора в ту удивительную ночь был окутан тьмой, в которую никто не решился бы заглянуть.
***
- Руперт, - Олаф диктовал, не поворачиваясь, - запиши прежде всего следующее: «Диагноз: рубленая рана, нанесённая с большой силой неизвестным острым предметом. Рана охватывает левую часть торса и сильно загрязнена. Время, прошедшее с момента ранения до первой перевязки, - около десяти часов».
Перо заскрипело, но эти звуки продолжались лишь несколько секунд. Не все, что Олаф говорил про себя, он считал нужным диктовать.
- Запиши также, - продолжил он, - что мы удалили всю грязь, посторонние тела и запекшуюся кровь. Промыли рану вытяжкой из коры вербы, наложили швы и повязку. Для компресса использовали горную арнику. Состояние больного существенно не изменилось.
Из-под кровати выбежала мышь. Руперт не обратил на неё внимания, снова обмакнул перо в чернильницу.
- Что же касается самого больного, - продолжил Олаф, - запиши следующие сведения. Возраст - чуть больше тридцати лет, высокий, строения худощавого и гибкого. На теле его не обнаружены никакие следы, которые мог бы оставить тяжёлый физический труд. Подчеркиваю: речь идет о крестьянском труде. Следы другого труда наличествуют в достатке, равно как и старые шрамы. Не оказалось бы… Не пиши этого, Руперт.
Руперт послушно задержал перо.
- Нельзя сказать этого с абсолютной уверенностью, однако диалектные вкрапления и жаргонизмы позволяют утверждать, что родился он скорее на севере, нежели на юге. Северная кровь, как известно, при смешении с южной может следов не оставить. Отдельные слова, прежде всего имена, названия и термины, произнесенные в бреду, представляют особый интерес. Всё указывает на то, что его путь к монастырю был весьма необычен…
Они помолчали, прислушиваясь к отдельным словам, долетавшим до них с постели.
- Только бы, - закончил Олаф, - монастырь святого Фолкора не оказался завершением его пути.

5
Адольф вышел во внутренний двор, где монахи сметали снег с дорожек. Поразмыслил некоторое время и вернулся, поймав понимающий взгляд Руперта.
- Руперт, запиши, - сказал он утомленно, - что все обстоит очень скверно. Все старания и процедуры могут оказаться недостаточными, более того - тщетными. Рана заражена. Три признака воспаления - покраснение, отёк и жар - проявились и легко обнаруживаются. Начинает проявляться и четвертый симптом - боль.
Руперт заскрипел пером.
- Остаётся дать ему датуровый эликсир, но датура может оказать непредсказуемое влияние. Что до бореца, то борец убьёт его наверняка. Человеческие умения, как ни горько это признавать, здесь бессильны.
Руперт записал всё до последнего слова.
- Температура поднимается. Все четыре симптома подходят к кризисной точке. Сомнительно, чтобы при жизни он верил в Создателя, но если Создатель сочтёт это возможным…
Они оба подняли глаза на вошедшего настоятеля. Руперт отложил перо в сторону.
- Я дам ему смесь датуры и аконита, - глухо сказал Олаф. - И да простит мне Создатель то, что я сделаю. Если то, что я сделаю, окажется ошибкой.

6
Из дрёмы Руперта вырвал грохот и удары, сопровождаемые стонами. Стонами скорее яростными, чем болезненными.
Раненый уже успел подняться с пола и теперь сидел, привалившись к стене. Выражение его глаз совершенно не понравилось Руперту, но он старался не показывать страха.
- Вам лучше не вставать, - кашлянул он. - Если хотите чего-то, я принесу.
- А я как раз не хочу ничего просить у дриксов, - сказала раненый тихо, но с ощутимой злобой. Тем более ощутимой, что говорил он на дриксен.
Он пощупал материю, охватывающую левый бок. Поморщился, снова привалился к стене. Посмотрел на Руперта в упор и спросил:
- Я вижу, мы не в Хексберге?
- Вы в монастыре святого Фолкора, - Руперт старался говорить степеннее. - На территории Дриксен, к югу от Метхенберга. Вас нашли у ворот, рану промыли и перевязали. Прошло уже порядочно времени, большинство симптомов спало. Я позову кого-нибудь…
- Подожди.
Раненый осторожно пошевелил рукой, снова поморщился. Руперт видел, что причиной была не только боль. Рана мешала двигать рукой и серьёзно сковывала движения.
- У тебя есть карта?
- Нет, - быстро ответил Руперт.
Раненый посмотрел на него ещё яростнее.
- Я знаю, что есть. - Он наклонился и сразу откинулся назад. - Метхенберг, надо же. Сколько дней пути от вашего монастыря до Хексберга?
- Рана обширная, - Руперт не знал, что ответить, и уже пожалел, что остался один. - Пока не снимут швы, вам ехать невозможно. Нужно прикладывать горную арнику и вытяжку из вербены, это самое меньшее…
Раненый не ответил. Снова пошевелил рукой, проверяя, что позволяет делать рана.
- Вы будете есть? Вам что-нибудь принести?
- Потом. Позови кого-нибудь постарше.
Руперт с облегчением вышел во двор. Несмотря на облегчение, он продолжал сгорать от любопытства.

7
Раненый кончил есть, снова привалился к стене, некоторое время смотрел куда-то в сторону. Морщинки вокруг глаз придавали его лицу насмешливое выражение, в данный момент неуместное и противоречащее всему его виду. В прежней жизни Олаф видел такие лица, вызывающее инстинктивную, молниеносную, прямо-таки необъяснимую симпатию. Лица людей, которые всё брали от жизни. Такие лица в его жизни остались в прошлом.
- Мне надо вернуться, - резко сказал раненый. - И как можно скорее. Мне нужно вернуться в Хексберг.
- Знаю, - кивнул Олаф. - Это второе, что мы услышали. Потому что прежде всего вы спросили про «Астэру». Именно в такой последовательности. Потом заподозрили нас в службе некоему Вернеру и решили, что вас не лечат, а подвергают пыткам. Когда вас удалось вывести из этого заблуждения, вы назвались Бешеным и поблагодарили нас за спасение.
- Хорошо. - Раненый посмотрел на него и поморщился. - Хорошо, что не забыл поблагодарить. Все, что происходило, я помню смутно. И зовут меня не Бешеным.
- Это мы тоже услышали. Вальдес, верно?
- Да. Меня будут искать, - сказала он, нахмурившись. - Укрывать меня крайне опасно. Опасно даже знать, кто я. Мне надо уезжать, пока сюда никто не добрался.
- Вы только что, - с мягкой настойчивостью сказал Олаф, - с трудом вставали с постели. Не представляю, как вы поедете верхом. Но уверяю вас: здесь безопасно. Здесь вас никто не будет искать.
- Будут. - Он наклонил голову. - Вы не знаете Вернера.
- Успокойтесь, - Олаф устало вздохнул. - Известия медленно доходят сюда и редко выходят отсюда. Хотя, если будет такая необходимость, известия можно передать. Следует ли кому-нибудь сообщить о вас?
- Некому сообщать, - помолчав, ответил Вальдес. Олаф уловил, как изменился его голос. - Все, кому можно было сообщить, уже погибли.
- Но не Вернер, - заметил Олаф, внимательно глядя на него. - Не Вернер, которого вы собираетесь теперь разыскивать. Ваше столкновение навредило больше вам, чем ему. Это он нанёс эту рану?
- Нет. - Вальдес почти что усмехнулся, его лицо приобрело жуткое выражение. - Вернер никогда бы меня не достал. Вернер сделал кое-что похуже. Гораздо хуже, чем это. Что, я и об этом говорил?
Олаф уже пожалел, что поднял эту тему.
- Мне нужна карта. - Вальдес положил руку на повязку, его слегка повело в сторону. – Вы же не станете лгать, как этот мальчик? Дайте мне карту.
- Вам нужно сделать компресс. - Олаф поднялся. – Вы заговариваетесь.
- Не до компрессов сейчас. - Вальдес стиснул зубы. - У вас должны быть хоть какие-то карты.
Олаф решил, что дальше оттягивать не стоит. И что только картой дело не обойдётся.
- Извольте, - сказал он. - Но если то, что вы говорили в бреду, хоть сколько-нибудь связано с действительностью, то к Хексбергу подошло шестьдесят линеалов. А защищало город самое большее двадцать. Поэтому…
- Понятно, - сказал Вальдес глухим голосом. - Так я и думал. Всё вышло почти так, как я и думал.
Олаф вышел, но успел услышать, как Вальдес начал ругаться. Он старался делать это тише, но слышно было всё равно.

8
Через день Вальдесу сняли половину швов. Рана затягивалась довольно неплохо. Он встал, оделся и медленно вышел во внутренний двор монастыря. Монахи провожали его взглядами, в которых читалось недоверие.
- Однако… - Воздух был слишком холодным, сразу пробирал насквозь. - Сколько я пробыл здесь?
- Шесть дней. Близится Зимний Излом. - Адольф подошёл поближе. - Но морозы действительно крайне необычные. Даже для Зимнего Излома.
- Пускай, это не важно, - Вальдес повернулся. - Могу я сесть на лошадь?
Адольф поймал взгляд настоятеля и тяжело вздохнул.
- Пойдёмте, - сказал он. - Я покажу.
***
Они не возражали, не высказывали своего мнения. Просто молча наблюдали.
- Не пора ли это прекратить? - тихо спросил Адольф.
- Не надо, - сказал Олаф. - Не трогай. Не унижай его.
- Ну да, - проговорил Вальдес сквозь стиснутые зубы, отходя от лошади. - Всё ясно. Но я должен отсюда уехать. Просто должен!
- Кому? - спокойно спросил Олаф. - Если Хексберг, судя по всему, захвачен?
Лицо Вальдеса потемнело от злости.
- Иначе говоря, - он вскинул голову, - мне придётся остаться здесь? Это вы хотите сказать?
- Вы не под арестом, - сказал Олаф. - Можете уезжать, когда вздумаете. Точнее - когда сумеете. А можете остаться и переждать. Поискать другие способы. - Он помолчал. - Всегда находятся другие способы. Всегда. Можете поверить, я в этом разбираюсь.
Глаза Вальдеса яростно сверкнули.
- Впрочем, - быстро сказал Олаф, - поступайте, как знаете.

9
Спустя три дня Адольф снял последние швы. Он остался доволен - линия шва была ровной, без отметин, оставленных грязью. Однако удовольствие портил Вальдес, угрюмо и молча шевеливший рукой. До конца движения так и не восстановились. Факт оставался фактом, и чистая линия шва тут не помогала. Когда к нему зашёл Олаф, Вальдес нахмурился ещё больше.
- Вы сказали, что я лежал здесь шесть дней. Это верно?
- Вы подозреваете нас во лжи? - Олаф вздохнул.
- Не подозреваю. Я стараюсь подсчитать дни. Меня ранили пятнадцатого Осенних Молний…
- Этого не может быть. Ваши слова не сходятся.
- А зачем мне лгать? - Вальдес сощурился.
Олаф спокойно смотрел на него.
- Не знаю, - холодно сказал он. - Но я умею отличить рану, нанесенную десять часов назад, от раны, нанесённой гораздо раньше. Вы оказались здесь в ночь на шестнадцатое Осенних Молний. Значит, ранены были предыдущим днём. Но отсюда до Хексберга так быстро не добраться.
Вальдес вскинул голову.
- Пятнадцатого числа я был в Хексберге, - резко сказал он.
- Это невозможно. Вы что-то путаете.
- Ничего не путаю. Но не бойтесь, я скоро уеду. Не стану подвергать вас опасности. - Вальдес скривился. - И не стану смущать путаницей.
Олафу это надоело.
- Мне не грозит опасность, - сказал он сухо. - Даже если за вами явятся прямо сюда. Разумеется, оказание помощи некоторым… категориям людей наказуемо, но это не касается монастырей, поскольку монастыри не обязаны следить за светскими установлениями. Я вправе принимать и лечить любого, кто попадает на территорию монастыря. Даже если он попадает на эту территорию совершенно неизъяснимым способом. - Он посмотрел Вальдесу прямо в глаза. - Что я и сделал с помощью Создателя и со всем возможным старанием. Остальное и тем более дальнейшее меня интересовать не должно. Захват Хексберга ровно так же интересовать меня не должен. Я отошёл для мира и от его дел. И эти дела меня не беспокоят.
Он немного перебрал и сам чувствовал это. Яростные глаза Вальдеса сверлили его насквозь.
- Не думаю, - язвительно сказал тот, с удовольствием подаваясь вперёд, несмотря на недавно снятые швы. - Я знаю, кем вы меня считаете. Только в этот раз вы ошиблись. Я смотрел ваши карты, и нетрудно понять, что это карты военные. Откуда, интересно знать, они взялись в монастыре, который стоит вдалеке от всех главных трактов? Да ещё и у людей, отошедших от мира?
Олаф сложил руки на груди.
- Монастырю пожертвовали библиотеку, - быстро сказал он. - Карты прилагались к ней.
- Вы лжёте, - сказал Вальдес.
Повисла неприятная тишина.
- Может, - заговорил Вальдес, неприятно улыбаясь, - случайный человек и поверил бы в это. Кого-нибудь другого вы бы убедили, не спорю…
Олаф высоко поднял брови.
- Только не меня, - докончил Вальдес, улыбаясь всё так же неприятно. - Больше того, я видел и книги, которые вы храните здесь совершенно случайным образом. Многие мне знакомы до последнего слова.
Олаф еще выше поднял брови. Вальдес смотрел ему прямо в глаза.
- Странные речи, - протянул он, - ведёт грабитель или бандит с большой дороги, да ещё и южанин, раненный, это уж наверняка, в какой-то случайной стычке. Неизъяснимым, прямо-таки случайным образом сумевший выучить дриксен. Однако могу уверить, что эти книги мне знакомы, некоторые прямо-таки до боли. Как и знак у них на корешке. Коронованный лебедь, держащий два свитка. Это значит, что книгу издал Эйнрехтский университет.
Он замолчал, продолжая смотреть прямо в глаза Олафу. Лицо Олафа ничего не выражало.
- Поэтому я думаю, - сказала Вальдес, тряхнув головой, - что дела мира продолжают вас беспокоить. И захват Хексберга интересует вас не меньше…
- Тогда, - Олаф напряжённо улыбнулся, - действительно неизъяснимым образом переплелись наши судьбы. Действительно заслуживает интереса мир, так причудливо задуманный Создателем. В котором грабители с большой дороги, пользующиеся странными прозвищами, прямо-таки клявшиеся в бреду кого-то прирезать, цитируют труды по военной медицине и военному делу. Вопреки всякой видимости. Вопреки тому, что их вид давал право предполагать самое худшее. Вопреки тому, что в том же самом бреду они утверждали, что их непременно повесят.
Вальдес прикусил губу. Взгляд Олафа был острее, чем у ястреба.
- Однако даже грабителям с большой дороги, - медленно проговорил Олаф, - подчас нельзя отказать в любви к их родному городу. Эту любовь я уважаю. Однако тяжело уважать тех, кто выдаёт себя за защитников своего родного города, в действительности таковыми не являясь. Тех, кто в ночь битвы за их родной город неизъяснимым, прямо-таки случайным образом оказывается на территории другой страны. Без мундира и без всяких, могу уверить, знаков различия. Более того, с другими, совершенно определёнными знаками, которые, напротив, говорят сами за себя. Со следами женских ногтей на спине, оставленных не более чем за несколько часов до этого.
Кровь бросилась Вальдесу в лицо. Взгляд Олафа был острее взгляда ястреба.
- Однако мир, - продолжил он, не изменившись в лице, - устроен Создателем действительно причудливо, и вещи в нём происходят самые что ни на есть удивительные. К примеру, дорогой гость, так любящий чужие вещи, по чистой случайности у меня хранится труд такого знатока, как Пфейтфайер. Посвящённый, как вам известно, военному делу. А поскольку я, как и вы, - знаток, интересовавшийся подобными вопросами, позволю себе привести небезызвестную нам обоим цитату. Для оживления беседы и лучшего понимания друг друга. Пфейтфайер, как вы, несомненно, заметили, несмотря на серьёзность подхода, к старости начал проявлять излишнюю, прямо-таки удивительную сентиментальность. Поэтому вам не составит труда напомнить мне конец цитаты, которой он счёл возможным украсить введение к своему главному труду. В мире, пишет он, люди делятся всего на три категории...
Олаф замолчал, снова сложил руки на груди, в упор посмотрел на Вальдеса. Тот откинулся назад, тряхнул головой, вызывающе взглянул на него и докончил:
- На живых, мёртвых, - сказал он резко, - и тех, кто ходит по морю.
Тишина повисла ещё более неприятная.
- Человек, переставший удивляться миру, - твёрдо проговорил Олаф, не меняя позы, - приносит свои извинения и надеется, что они будут приняты. Можно только поблагодарить Создателя за то, что в мире ещё осталось, чему удивляться.
- Извинения приняты. - Вальдес поморщился, снова садясь прямо. - Но они мне не нужны. Они не помогут добраться до Хексберга. И на вашем месте, - он сощурился, - я тоже не отбрасывал бы подозрения. Я прекрасно знаю, что внешность бывает обманчива.
- Совершенно верное утверждение. - Олаф переменил позу. - Показывающее, что мы ничего не знаем друг о друге. Несмотря на первую разведку. Только о внешности, а ведь она, как мы знаем, совершенно обманчива.
Он подождал, но Вальдес не спешил отвечать. Потом усмехнулся, как будто что-то решив.
- Что же, - спросил он, - кто начнёт первым?
Если бы в ту ночь кто-нибудь сумел проникнуть сквозь стены монастыря, то увидел бы под его сводами седого человека со строгим лицом. Увидел бы и другого, с мрачно сжатыми губами, что совершенно не сочеталось с насмешливыми морщинками вокруг глаз. Но этого не случилось. Никто этого не увидел. Монастырь святого Фолкора в ту удивительную ночь был окутан тьмой, в которую никто не решился бы заглянуть.

10
Если бы кто-нибудь в ту удивительную ночь сумел хоть что-то услышать, он узнал бы о годах, проведённых на флоте в качестве капеллана. Ради победы Дриксен, сквозь шторм и снег. Он узнал бы о ранении, сделавшем это более невозможным, о возвращении на берег. Узнал бы о служении Создателю и Дриксен уже на берегу, о быстром продвижении вверх. Узнал бы о публикации некоего труда, который в кесарии сочли едва ли не безбожным. Особенно потому, что труд этот касался, в частности, необходимости отказа от любой войны. Узнал бы, что труд этот был сочтён симпатией в пользу Талига. Узнал бы об отказе изменить свои убеждения, о вере в том, что эти убеждения вне времени.
Он услышал бы о недоверии ко всему миру, к правосудию, справедливости и милосердию. К тем, кто при первом же намёке на опасность проявил такое же недоверие и приличествующую случаю осторожность. К тем, кто вовремя проявил такое недоверие и сохранил своё место в Эйнрехте. Не отправился в глушь, в уединённый монастырь вдалеке от всех главных трактов. Он услышал бы о том, что рано или поздно, но всегда находятся другие способы. В том числе и послужить Создателю. И Дриксен. Не столь важно, где и как.
***
- Создатель, - процедил Вальдес. - Не Создатель меня лечил, а верба и арника. Ещё датура и аконит. И ваши руки, если уж быть честным. Радуйтесь, что вы здесь далеки и от Эйнрехта, и от Хексберга. Потому что в Эйнрехте Вернер Бермессер проявлял прямо-таки истовую набожность. А в Хексберге показал, не побоюсь этого слова, своё истинное лицо.
Он сидел неподвижно, уставившись на пламя свечи. Пламя, делавшее его лицо мрачным, неподвижным и совершенно не насмешливым.
***
- Конечно, он думал, что я уйду. Думал, что я сбегу и пойду в Фариан, потому что сам он наверняка бы ушёл. По его милости всё побережье болтало о том, что он собирается со мной сделать, прежде чем повесить. Как лазутчика или ещё хуже - дезертира. Не могу, правда, отказать ему в предусмотрительности. Правильно он хотел от меня избавиться. Но это я рассказывал. Когда он играл в «Императрикс», а я устроил ему вторую «Каммористу». Надо было его тогда добить… Но я не стал. Впрочем, кто знает, может, под Хексбергом он наконец-то нарвался… Хотя не думаю. Он всегда прятался за других. Я только разочарован, что не добил его раньше. Вас это шокирует?
- Как раз это - не шокирует.
***
- Они его презирали. Я мог бы поклясться, что офицеры сами готовы были его убить.
Пламя свечи дрожало и дёргалось, хотя ветер не проникал сквозь стены.
- В Эйнрехте он похвалялся, что займётся мной сам. Но при Хексберге авангард повёл Доннер. Сражаться с ним рядом было бы честью. Если б он не был врагом.
Пламя дёрнулось ещё раз.
- Я готов поклясться: они хотели бы, чтобы Бермессер погиб от моей руки. Чтобы он остался один на один со мной. И готов поклясться: не на Бермессера они бы тогда поставили.
Свеча сгорела уже наполовину. В самом тёмном углу что-то шуршало.
- Но я был рад, что против меня вышел Доннер. Потому что именно там я должен был умереть. И у меня не было никакого желания напоследок смотреть на Бермессера. На тех условиях смерть была бы очень даже неплоха.
Олаф молчал.
- Как видите, я оказался неправ, - с трудом сказал Вальдес. - Они прошли, а я всё ещё жив.
В самом тёмном углу мыши шуршали всё настойчивей. Пользуясь тем, что их некому было прогнать.
***
- Я видел волны у себя над головой. Живые, рыдающие волны. Они ничего не говорили. Только плакали. Я хотел сказать им, что я ещё не умер, что они ошиблись… Что все ошибаются! Ведь ещё не было Зимнего Излома, а те, кто родился на один из Изломов, умирают обычно так же. Не знаю, откуда я тогда это взял. И меня не должны объявлять мёртвым раньше срока, пока я ещё жив.
Олаф кивнул, ожидая продолжения.
- Они склонялись надо мной, заглядывали мне в глаза. Так, что затылок ныл больше, чем эта рана. От их плача шумело в голове. Я пытался объяснить им, что если уж я умер, то должен остаться там же. На дне Хексбергского залива, потому что близится Зимний Излом…
Олаф молчал. Было невероятно, прямо-таки удивительно холодно. Даже для Зимнего Излома, который приближался удивительно быстро.

11
- Вы говорите, - начал Олаф, - что одни из них укрывали вас в воде. Другие, видимо, донесли от побережья и до ворот…
Вальдес поглаживал чёрного кота, который, не обратив внимания на мышей, прошёл мимо и запрыгнул Вальдесу на руки. Сначала тот с неким удивлением спросил у Олафа, не считает ли эсператизм котов отродьями Леворукого. Не следует мешать злу уничтожать зло, ответил Олаф. Наставления эсперадора Константина.
- Я бы тоже не поверил, - Вальдес нахмурился. - Но других объяснений нет. Уж в это точно проще поверить, чем в то, что эории умели вызывать ветер и волны. По собственному желанию, надо же. Я бы не отказался, конечно…
- Воистину, мельчают люди, - с улыбкой сказал Олаф. - Но это сразу объяснило бы многое. И касательно времени, и касательно раны. Этой ране не могло быть больше десяти часов, но от Хексберга сюда не добраться и за день. Разве что эти… одушевлённые стихии очень старались поторопиться.
- Не о том речь, - со вздохом сказал Вальдес. - А о том, как вернуться обратно. Остался один пустяк: им тяжело удаляться от Хексберга, а вне Хексберга я никогда их не звал. И теперь я их больше не слышу. Может, и они меня больше не чувствуют. Считают, что я мёртв.
Кот вырвался из рук Вальдеса. Мыши с писком разбежались в стороны.
- Уверен, - твёрдо сказал Олаф, - что за вами они бы вернулись. Отыскали бы вас, если бы только могли. Если бы вы могли их позвать. И уверен, что в вашем нынешнем состоянии этот вызов окончился бы трагически.

12
- Вальдес его звали! По прозвищу Бешеный. Говорю вам, под Хексбергом он и сгинул! Чтоб мне Рассвета не увидеть, коли солгу.
В трактире зашумели. Жизнь выпивающих была скучновата, каждое событие, каждый приезжий вызывали ажитацию. События такого размаха - особенно большую.
- Случилось это в пятнадцатый день Осенних Молний, - излагал рассказчик, отхлёбывая пиво. - Кесарский флот в тот самый день вышел аккурат на Хексберг. Поспешали, потому как ветра там полоумные. Истинно говорю, не иначе как дыхание Леворукого.
Слушатели, ни разу в жизни не видевшие ни Хексберга, ни местных ветров, ни Леворукого, покивали и поворчали с пониманием.
- Подошли они, значится, прямо в залив, а Вальдес их уже на месте дожидался. Истинный, говорю вам, был безбожник, сам Леворукий ему ворожил. Кесарский флот аж в самом Эйнрехте благословили, ну так отродья Леворукого - всем это известно - на то и есть, чтобы честным людям кровь портить. Но тут Создатель прямо явил свою волю. Аккурат на том месте, где Вальдес с этим... верно, с Доннером сцепился. Разом воды разошлись и затянули его в глубь, безбожника этого. Ни щепки не оставили.
Рассказчик осушил кружку и потянулся за второй.
- Да, не шуточки это, - он хмыкнул, - чаровать и с ведьмами водиться! Не иначе как Леворукий его забрал, не иначе. Ни следа на воде не осталось. Больше его уж никто не видел. Даже и жаль, что убился он так рано…
- Вальдес? - крикнули из другого угла. - Неужели с концами?
- Ага, с концами. А как же иначе. - Рассказчик допил пиво. - Убился, фокусы свои проделывая. Вот какая, видать, ему кара вышла…
Он поставил кружку на стол.
- А если даже, - договорил он тихо, - потонул он без всяких фокусов, то никто об том не узнает. Так и так его кости уже крабы растащили.

13
- Верно, - проговорил сквозь зубы Вальдес. – Верно. Здесь я все равно что мёртвый. Тогда как на свете существуют разнообразные фокусы. И эликсиры.
- Ради Создателя, - прервал его Олаф. - Вы же не думаете всерьёз принимать вещества? С непредсказуемым эффектом и в вашем состоянии! Что вы вообще будете один делать в Хексберге?
Он мысленно сделал себе пометку объяснить Руперту вред, проистекающий от излишне оживлённого общения с крестьянами. И от невоздержанности на язык.
- Я хочу войти в транс, - повторил Вальдес. - И позвать их. Я уже ничем не рискую. Один я никогда не доберусь до границы. Ни до Хексберга, ни до Западной армии.
Его глаза блестели так, как будто он уже что-то принял.
- Я подожду до ночи, - сказал он настойчиво. - Чтобы этого никто не видел. Но если у вас нашлась датура, должно быть и что-то обратного действия. Для обострения всех чувств…
- Должно быть, - устало сказал Олаф. – Но не раньше ночи.
***
- Всё начнёт расплываться, - повторил Олаф. – Лучше держаться за что-то твёрдое. Стены и пол тоже будут качаться.
- Помню. Не беспокойтесь.
- Могут начаться судороги. Они пройдут. Должны пройти.
- Помню.
Вальдес в который раз посмотрел на стакан. Оттягивая то, что следовало сказать. Олаф опередил его.
- Я рад был принимать вас здесь.
- Прощайте. Благодарю за всё.
Он уже приготовился выпить, когда Олаф остановил его.
- Останьтесь здесь. Переждите морозы.
- Не могу, - сказал Вальдес. – Не могу потерять ещё несколько месяцев. Тогда ни морозы, ни всё остальное не будет иметь значения. Я не могу быть здесь на Зимний Излом.
- Это легенда. Всего лишь легенда.
- Я тоже легенда, - сказал он с горечью. – В которой течёт кровь эориев Ветра. Самое время обратиться к этой крови. Я уже всё решил.
Олаф не торопился уходить.
- Я не могу оставить того, кого лечил, без всякого присмотра, - сказал он.
- Вы рискуете, - медленно проговорил Вальдес, - увидеть то, чего видеть не нужно.
- Я уже всё решил, - спокойно сказал Олаф, садясь по другую сторону стола. - Если вы готовы - начинайте.
Вальдес поднял стакан торжественным жестом, усмехнулся, тряхнул головой.
- Начинаю, - сказал он отчаянно. - Приготовьтесь.
Снаружи монастырь заметало снегом. Слишком яростно даже для ночи перед Зимним Изломом.

14
Где-то в стороне дёргалось и плясало солнце. Тревожило, мешало, давило на затылок. Предвещало чью-то смерть.
«Жизнь была прекрасна. Несмотря ни на что», - почувствовал Олаф даже сквозь сон.
Люди вокруг него чувствовали себя беспокойно. Облизывали губы, разминали пальцы. Надо было что-то сказать. Любые слова прозвучали бы нелепо, но эту тишину нужно было прервать.
- Жемчуг, - сказал кто-то. - Дома остался жемчуг.
- Не тревожься, - сказал Вальдес. - Они найдут.
- Солнце пляшет, - сказал кто-то с другой стороны. - Солнце тоже боится.
- Что значит «тоже»? - Вальдес повернулся. - Думай о том, что оно боится нас.
***
Кот дёрнул Олафа лапой за рукав, на несколько минут вернув его в реальность. Вальдес судорожно дышал на постели, отдавая кому-то приказы. Олаф почувствовал, как его самого что-то ударило в бок. Что-то острое. Он снова провалился в сон.
***
Изящно сложенный человек с адмиральской перевязью стоял, заложив руки за спину.
- В чем дело? - он требовательно смотрел на остальных. - Куда он делся, Леворукий его побери?
- Он и побрал, - сказал кто-то из-за спины Олафа.
- Это же вице-адмиральский фрегат, а не галера! Что значит «ушёл под воду»? За несколько минут? А «Счастливый случай» тоже ушёл? Он же с киршенбаумских верфей!
- С метхенбергских, - снова сказал кто-то.
Офицер рядом с Олафом переступал с ноги на ногу. Чувствовалось, что он тоже хочет высказаться.
- Вы говорили, что Доннер с ним справится, - сказал адмирал, смотря на всех по очереди. - Однако же не справился!
Кто-то рыжий отвернулся и сплюнул. Олаф подумал, что он чем-то похож на Вальдеса. И на него самого в молодости. Офицер рядом - это чувствовалось - сдерживался из последних сил.
- С морем творилось что-то нечистое, - сказал кто-то из-за спины. - Водоворот закрутило на ровном месте. Истинный Закат разверзся там. Надо возблагодарить Создателя за то, что больше никого не задело. Все успели высадиться. Ещё бы немного…
Адмирал помолчал, глядя на солнце, не желающее сходиться с горизонтом.
- Чтоб тебя Закат поглотил, Вальдес, - сказал он.
Солнце продолжало плясать.

15
Олаф не мог бы сказать, что именно вырвало его из сна. Кот дёргал его лапой за рукав, настойчиво привлекая внимание, но ещё настойчивей был стук, такой аккуратный, что стучать так могла только женщина. В монастыре не было ни одной женщины, а ворота были слишком далеко. Однако стук - равномерный и настойчивый - доносился именно от внешних ворот.
Олаф посмотрел на Вальдеса, который во сне продолжал что-то искать на постели.
- Подождите, вице-адмирал, - сказал он. - Ещё немного.
Он прошёл через сад, приблизился к воротам, отворил их пошире.
- Благородные дамы, - вежливо сказал он, рассматривая их лица. Лица были совершенно разные, но жемчуг в волосах - один и тот же. Платья по дриксенской моде, хоть и устаревшей на несколько десятилетий. Самая высокая из дам наклонилась к Олафу, проговорила удивительно звонким голосом:
- Благодарю, человек. Мы забираем его. Позови его, мы не можем заходить далеко.
Олаф обернулся, но Вальдес уже шёл к ним, огибая монастырский сад. Высокая дама снова наклонилась и быстро проговорила:
- Не сожалей о том, что твоя судьба была другой, человек.
Олаф посмотрел ей в глаза.
- Я уже давно не сожалею.
Вальдес вышел к воротам. Высокая дама обняла его за плечи и долго не отпускала. Наконец вздохнула и разомкнула руки. Вальдес повернулся к Олафу.
Тот поднял руку, чтобы осенить его знамением. Вальдес вздохнул, улыбнулся, наклонил голову.
- Прощайте, вице-адмирал.
- Прощайте, отец.
Высокая дама что-то шепнула Вальдесу, он отошёл в сторону. Она снова наклонилась к Олафу.
- Его считают мёртвым, человек. Одним из тех, кто погиб под Хексбергом. Знаешь, что это значит?
Он кивнул.
- Смерть будет сторожить его каждый день. Молись за него, человек. Молись почаще, потому что наших сил может и не хватить.
- Да будет так, благородные дамы. - Он снова кивнул. - Но раз уж вы существуете - поберегите его и вы.

16
Монахи сметали с дорожек снег, он, в свою очередь, немедленно засыпал их снова. Олаф перебирал свои книги. Молился. И вспоминал.
Он не видел точного момента, когда это произошло. Но Вальдес и его благородные дамы исчезли. Просто-напросто исчезли.
Разговоры начались на следующий же день. Разговоры о том, что творилось в ту ночь. О женских силуэтах, мчащихся по небу, таких прекрасных, что свидетели чудом не свернули себе шеи. О жемчуге, который рассыпался на их пути. Об отчаянных, яростных и воинственных криках, которые издавали эти силуэты. Они не плакали, как в ночь на шестнадцатое Осенних Молний. Они не боялись смерти, а приветствовали её.
Снег и тучи необычных форм, равно как и воспалённое воображение, подогретое страхом и нечистыми помыслами, разъяснял Олаф крестьянам. От этих вполне обычных неудобств и неурядиц помогает молитва и праведная жизнь.
А имена, спрашивали крестьяне, и названия городов, которые явственно долетали с неба?
Лицо настоятеля при таких вопросах становилось особенно утомлённым. Ветер, отвечал он, просто ветер, совершенно обычное природное явление. Другого объяснения попросту нет.

@темы: 16 тур